Неточные совпадения
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову
человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось
больше идей, тот
больше других действует; от этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с
ума, точно так же, как
человек с могучим телосложением, при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
— Смотрите, добрые
люди: одурел старый! совсем спятил с
ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой,
больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!
— Да, — проговорил он, ни на кого не глядя, — беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих
умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные
люди этакими пустяками
больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак — в то время старики носили ночные колпаки.] Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
— Зотиха, Марина Петровна, указала нам, — говорили они, и чувствовалось, что для этих
людей Марина —
большой человек. Он объяснял это тем, что захолустные, полудикие
люди ценят ее деловитый
ум, ее знание жизни.
— А еще вреднее плотских удовольствий — забавы распутного
ума, — громко говорил Диомидов, наклонясь вперед, точно готовясь броситься в густоту
людей. — И вот студенты и разные недоучки, медные головы, честолюбцы и озорники, которым не жалко вас, напояют голодные души ваши, которым и горькое — сладко, скудоумными выдумками о каком-то социализме, внушают, что была бы плоть сыта, а ее сытостью и душа насытится… Нет! Врут! — с
большой силой и торжественно подняв руку, вскричал Диомидов.
«Брак? Что это… брак… — неслось, как вихрь, в
уме Алеши, — у ней тоже счастье… поехала на пир… Нет, она не взяла ножа, не взяла ножа… Это было только „жалкое“ слово… Ну… жалкие слова надо прощать, непременно. Жалкие слова тешат душу… без них горе было бы слишком тяжело у
людей. Ракитин ушел в переулок. Пока Ракитин будет думать о своих обидах, он будет всегда уходить в переулок… А дорога… дорога-то
большая, прямая, светлая, хрустальная, и солнце в конце ее… А?.. что читают?»
Например, говорит, в «Горе от
ума» — excusez du peu [ни
больше ни меньше (фр.).] — все лица самые обыкновенные
люди, говорят о самых простых предметах, и случай взят простой: влюбился Чацкий, за него не выдали, полюбили другого, он узнал, рассердился и уехал.
«Нет, это не ограниченность в Тушине, — решал Райский, — это — красота души, ясная, великая! Это само благодушие природы, ее лучшие силы, положенные прямо в готовые прочные формы. Заслуга
человека тут — почувствовать и удержать в себе эту красоту природной простоты и уметь достойно носить ее, то есть ценить ее, верить в нее, быть искренним, понимать прелесть правды и жить ею — следовательно, ни
больше, ни меньше, как иметь сердце и дорожить этой силой, если не выше силы
ума, то хоть наравне с нею.
Это
ум — не одной головы, но и сердца, и воли. Такие
люди не видны в толпе, они редко бывают на первом плане. Острые и тонкие
умы, с бойким словом, часто затмевают блеском такие личности, но эти личности
большею частию бывают невидимыми вождями или регуляторами деятельности и вообще жизни целого круга, в который поставит их судьба.
Другим результатом-то, что от удешевления учителя (то есть, уже не учителя, а Дмитрия Сергеича) Марья Алексевна еще
больше утвердилась в хорошем мнении о нем, как о
человеке основательном, дошла даже до убеждения, что разговоры с ним будут полезны для Верочки, склонят Верочку на венчанье с Михаилом Иванычем — этот вывод был уже очень блистателен, и Марья Алексевна своим
умом не дошла бы до него, но встретилось ей такое ясное доказательство, что нельзя было не заметить этой пользы для Верочки от влияния Дмитрия Сергеича.
Люди обыкновенно вспоминают о первой молодости, о тогдашних печалях и радостях немного с улыбкой снисхождения, как будто они хотят, жеманясь, как Софья Павловна в «Горе от
ума», сказать: «Ребячество!» Словно они стали лучше после, сильнее чувствуют или
больше.
— Со всячинкой. При помещиках лучше были; кованый был народ. А теперь вот все на воле, — ни хлеба, ни соли! Баре, конечно, немилостивы, зато у них разума
больше накоплено; не про всех это скажешь, но коли барин хорош, так уж залюбуешься! А иной и барин, да дурак, как мешок, — что в него сунут, то и несет. Скорлупы у нас много; взглянешь —
человек, а узнаешь, — скорлупа одна, ядра-то нет, съедено. Надо бы нас учить,
ум точить, а точила тоже нет настоящего…
К Ечкину старик понемногу привык, даже
больше — он начал уважать в нем его удивительный
ум и еще более удивительную энергию. Таким
людям и на свете жить. Только в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно к «жиду», и с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный русак, совсем бы другое дело.
Много еще есть сортов таких
людей, главенствующих над росшими, застенчивыми, благородно-скромными и часто даже над
большими умами, и к числу их принадлежал Симановский.
— И в миру смирение хвалы достойно, — говорила Манефа, опустив глаза и
больше прежнего понизив голос. — Сказано: «Смирением мир стоит: кичение губит, смирение же пользует… Смирение есть Богу угождение,
уму просвещение, душе спасение, дому благословение,
людям утешение…»
Вообще такого природно-умного
человека в литературной сфере я уже
больше не встречал, и все без исключения руководители журнализма, с какими я имел дело как сотрудник, — не могли бы с ним соперничать именно по силе
ума, которым он дополнял все пробелы — и очень обширные — в своем образовании.
Трудно было примириться детскому
уму и чувству с мыслию, что виденное мною зрелище не было исключительным злодейством, разбоем на
большой дороге, за которое следовало бы казнить Матвея Васильича как преступника, что такие поступки не только дозволяются, но требуются от него как исполнение его должности; что самые родители высеченных мальчиков благодарят учителя за строгость, а мальчики будут благодарить со временем; что Матвей Васильич мог браниться зверским голосом, сечь своих учеников и оставаться в то же время честным, добрым и тихим
человеком.
Евфросинья Потаповна. Какие тут расчеты, коли
человек с
ума сошел. Возьмем стерлядь: разве вкус-то в ней не один, что
большая, что маленькая? А в цене-то разница, ох, велика! Полтинничек десяток и за глаза бы, а он по полтиннику штуку платил.
Сравнивая по временам здешнюю жизнь с своею уездною, Розанов находил, что тут живется гораздо потруднее, и переполнялся еще
большим почтением и благодарностью к Нечаю и особенно к его простодушной жене. С ней они с первого же дня стали совершенно своими
людьми и доверчиво болтали друг с другом обо всем, что брело на
ум.
— Я вас отлично понимаю, скажу
больше, я преклоняюсь перед вашим
умом; такого
человека, как князь, нельзя было и привязать к себе иначе, как постоянным страхом потери, постоянною опасностью в любви, вы артистически выполнили вашу задачу, вы исправили неисправимого, вы привязали его к себе, как собаку… За это вас честь и слава! Но довольно… Всему есть границы, даже собачьему долготерпению… Вам, как умной женщине, следует это помнить.
Таково было тогдашнее настроение
умов нашей интеллигенции, и вследствие этого «политических» не только не лишали огня и воды, но даже не в пример охотнее принимали в домах, нежели шулеров, чему, впрочем, много способствовало и то, что «политические», по
большей части, были
люди молодые, образованные и обладавшие приличными манерами.
— Нет, и вы в глубине души вашей так же смотрите, — возразил ему Неведомов. — Скажите мне по совести: неужели вам не было бы тяжело и мучительно видеть супругу, сестру, мать, словом, всех близких вам женщин — нецеломудренными? Я убежден, что вы с гораздо
большею снисходительностью простили бы им, что они дурны собой, недалеки
умом, необразованны. Шекспир прекрасно выразил в «Гамлете», что для
человека одно из самых ужасных мучений — это подозревать, например, что мать небезупречна…
— Вы все такие, скитские матери! — со слезами повторяла Аглаида. — Не меня, а вас всех надо утопить… С вами и говорить-то грешно. Одна Пульхерия только и есть, да и та давно из
ума выжила. В мире грех, а по скитам-то в десять раз
больше греха. А еще туда же про Кирилла судачите… И он грешный
человек, только все через вас же, скитских матерей. На вас его грехи и взыщутся… Знаю я все!..
Однако при ближайшем знакомстве он должен был сознаться, что этот еретик и забияка —
человек очень приятного нрава и
большого ума, и вследствие этого поссесор пошел на компромисс.
«Тут же на горе паслось
большое стадо свиней, и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из
человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли
человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом
уме, и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся».
Налетов. Помогите хоть вы мне как-нибудь. Сами согласитесь, за что я тут страдаю? ну, умерла девка, ну, и похоронили ее: стоит ли из-за этого благородного
человека целый год беспокоить! Ведь они меня с большого-то
ума чуть-чуть под суд не отдали!
— Я так, ваше высокоблагородие, понимаю, что все это
больше от ихней глупости, потому как с
умом человек, особливо служащий-с, всякого случаю опасаться должон. Идешь этта иной раз до города, так именно издрожишься весь, чтоб кто-нибудь тебя не изобидел… Ну, а они что-с? так разве, убогонькие!
Говорят, всегда будут одни
люди сильнее, другие слабее, одни умнее, другие глупее. Именно поэтому-то, потому, что одни
люди сильнее, умнее других, говорит Лихтенберг, особенно-то и нужно равенство прав
людей. Если бы, кроме неравенства
ума и силы, было еще неравенство прав, то угнетение слабых сильными было бы еще
больше.
— Станет побирать, коли так размахивает! — решили другие в
уме; но привести все это в
большую ясность рискнул первый губернский архитектор —
человек бы, кажется, с лица глупый и часть свою скверно знающий, но имевший удивительную способность подделываться к начальникам еще спозаранку, когда еще они были от него тысячи на полторы верст. Не стесняясь особенно приличиями, он явился на постройку, отрекомендовал себя молодому
человеку и тут же начал...
— Да и не велит! А у старого хрыча, бывало, помните, все парад! А этот
большого ума человек! — проговорил председатель.
«Каждый, кажется, мужик, — думал он, — способный, как животное, перетаскивать на своих плечах тяжесть, нужней для Петербурга, чем
человек думающий, как будто бы
ума уж здесь
больше всего накопилось, тогда как в сущности одна только хитрость, коварство и терпение сюда пролезли.
Доктор Андрей Ефимыч, о котором речь впереди, прописал холодные примочки на голову и лавровишневые капли, грустно покачал головой и ушел, сказав хозяйке, что уж
больше он не придет, потому что не следует мешать
людям сходить с
ума.
— А главная причина, что морской
человек бога завсегда должон помнить. Вода — не сухая путь. Ты с ей не шути и о себе много не полагай… На сухой пути
человек больше о себе полагает, а на воде — шалишь! И по моему глупому рассудку выходит, милый баринок, что который
человек на море бывал и имеет в себе понятие, тот беспременно должон быть и душой прост, и к
людям жалостлив, и
умом рассудлив, и смелость иметь, одно слово, как, примерно, наш «голубь», Василий Федорыч, дай бог ему здоровья!
Изо всех собравшихся на станции только один этот
человек, с чахоточной фигурой и лицом старой обезьяны, сохранял свою обычную невозмутимость. Он приехал позднее всех и теперь медленно ходил взад и вперед по платформе, засунув руки по локоть в карманы широких, обвисших брюк и пожевывая свою вечную сигару. Его светлые глаза, за которыми чувствовался
большой ум ученого и сильная воля авантюриста, как и всегда, неподвижно и равнодушно глядели из-под опухших, усталых век.
— А я на что похож? Не-ет, началась расслойка
людям, и теперь у каждого должен быть свой разбег. Вот я, в городе Вологде, в сумасшедшем доме служил, так доктор — умнейший господин! — сказывал мне: всё
больше год от году сходит
людей с
ума. Это значит — начали думать! Это с непривычки сходят с
ума, — не привыкши кульё на пристанях носить, обязательно надорвёшься и грыжу получишь, как вот я, — так и тут — надрывается душа с непривычки думать!
Орочский старшина Федор Бутунгари принадлежал ко второй антропологической группе. Это был крупный
человек, лет сорока, с черной окладистой бородой. Наделенный от природы живым и проницательным
умом, он имел
большое влияние на всех тумнинских жителей. Я поблагодарил его за оказанную мне помощь.
Телятев. Вот, видите ли, с
умом, да еще с
большим. Значит, прежде надо
ум иметь. А у нас
большие умы так редки, как и миллионы. Да оставимте лучше об
уме говорить; а то кто-нибудь из знакомых услышит, смеяться станут. Умные
люди сами по себе, а мы сами по себе. Значит,
ум побоку. Ну его! Где его взять, коли Бог не дал!
Капочку ей жаль было
больше. Особенно, как мы знаем, наполняла
ум княжны ее предсмертная исповедь. Быть может, в силу этого она с таким сравнительным равнодушием думала о потере жениха, или же в ней сказывалась балованная дочка, которая с колыбели привыкла считать себя центром и для которой
люди представлялись лишь исполнителями ее прихотей и капризов.
— Ты и слушай!.. Ежели мой
ум присовокупить к твоей молодой силе — хорошую победу можно одержать… Отец твой был крупный
человек… да недалеко вперед смотрел и не умел меня слушаться… И в жизни он брал успех не
умом, а сердцем
больше… Ох, что-то из тебя выйдет… Ты переезжай ко мне, а то одному жутко будет в доме…
— Золотопромышленность, разумеется, дело солидное, — говорил Тарас спокойно и важно, — но все-таки рискованное и требующее крупного капитала… Очень выгодно иметь дело с инородцами… Торговля с ними, даже поставленная кое-как, дает огромный процент. Это совершенно безошибочное предприятие… Но — скучное. Оно не требует
большого ума, в нем негде развернуться
человеку —
человеку крупного почина…
— Не один он думал так, и это верно было: чем дальше — тем горячее в туннеле, тем
больше хворало и падало в землю
людей. И всё сильнее текли горячие ключи, осыпалась порода, а двое наших, из Лугано, сошли с
ума. Ночами в казарме у нас многие бредили, стонали и вскакивали с постелей в некоем ужасе…
— А я вот что тебе скажу, милушка… Жили мы, благодарение Господу, в достатке, все у нас есть,
люди нас не обегают: чего еще нам нужно? Вот ты еще только успел привезти эту жилку в дом, как сейчас и начал вздорить… Разве это порядок? Мать я тебе или нет? Какие ты слова с матерью начал разговаривать? А все это от твоей жилки… Погляди-ко, ты остребенился на сватьев-то… Я своим
умом так разумею, что твой Маркушка колдун, и
больше ничего. Осиновым колом его надо отмаливать, а не сорокоустом…
Чем
больше я в него вглядываюсь, тем яснее мне становится, что он вылитый я. Степа соглашается со мною. Поэтому надо будет действовать
больше на его
ум, чем на сердце. Я ведь не сухая, не эгоистка; но в
уме моем и в моей воле нет ничего прочного. Если дать Володе поблажку, не следить за ним, он будет несчастный
человек, когда вырастет, бросится в разные крайности.
— Вы все говорите: она, т. е. какая-то сложенная из всех женщин фигура. Припомните: речь шла о вас, вот о вас, именно: о Марье Михайловне. И вот вам-то и не следует совсем волноваться, а следует жить себе попросту. Чего вам еще
больше:
ум у вас есть, любите вы вашего сына, выходите замуж, будет у вас еще несколько
человек детей. Любить вас будет муж не за психологию вашу…
Не может же
человек носить всегда маску; а в нем кроме
ума чувствуется мягкость,
большой такт, снисходительность, чувство красоты.
Он слушал и изумлялся, что это все она рассказывает совсем незнакомому
человеку и вовсе не по простоте. В ней
ума было
больше, чем в остальных двух женщинах, и никакой наивности. Оттого это так и случилось, что они друг к другу подошли сразу, как бывает всегда в роковых встречах.
Самойленко только немногих помнил по фамилии, а про тех, кого забыл, говорил со вздохом: «Прекраснейший, величайшего
ума человек!» Покончив с альбомом, фон Корен брал с этажерки пистолет и, прищурив левый глаз, долго прицеливался в портрет князя Воронцова или же становился перед зеркалом и рассматривал свое смуглое лицо,
большой лоб и черные, курчавые, как у негра, волоса, и свою рубаху из тусклого ситца с крупными цветами, похожего на персидский ковер, и широкий кожаный пояс вместо жилетки.
Увидав это, дядя не выдержал своей роли и в ужасе заметил, что такое образование равносильно круглому невежеству; что знание языков важно как средство, при пособии которого
человек может с
большим успехом приобретать другие знания, которые, собственно, только и начинают образование
ума; но, встретив в ответ на это сухую, исполненную жалости к его заблуждениям улыбку своей жены, он оставил и это так, как оно есть, но впоследствии был несколько несправедлив, никогда не прощая детям их невежества и осмеивая его в глаза им иногда тонко, а иногда и довольно зло.
На это отвечу вам, что я рассуждала про вас так: «Если он и не одарен
умом, очень
большим, то все-таки может быть
человеком добрым, и потому можно выйти за него».
И какие они храбрые с своими тусклыми зеркальцами, — ничего не видят и говорят просто: здесь темно, надо зажечь свет! Потом сами тушат и засыпают. Я с некоторым удивлением, правда холодноватым, рассматриваю этих храбрецов и… восхищаюсь. Или для страха нужен слишком
большой ум, как у Меня? Ведь это не ты же такой трус, Вандергуд, ты всегда слыл
человеком закаленным и бывалым!